Несколько лет назад видный русский эколог Ф. Я. Шипунов на основании фактов и теоретических расчетов прогнозировал экологический коллапс земной биосферы, который может наступить через 10-15 лет. Биосфера больна, потому что болен человек, потому что в беззаботной своей гордыне он думает, что и завтра, и послезавтра все так же будет тешить свою никчемность и так же послушно будут крутиться колеса его фортуны. Изобретено множество проектов спасения биосферы. Но проекты проектами, а жизнь идет все туда же… Кто ждет готовых рецептов спасения – пусть не ждет. Их нет! О чем же тогда толковать? Да вот о том, что нам самое время каяться и замаливать свои грехи.
Искренне, серьезно, истово! Да, да, все повинны
в тяжком экологическом грехе, и придется его
искупать – всем поголовно. Сейчас, когда экологическое небла-
гополучие – будь то в виде волн сотовых радиотелефонов, химизации или смрада от машин – пронизывает каждую клеточку нашего тела, пришло время покаяния каждого в вине перед живыми существами вокруг нас, перед собратьями-людьми, перед Творцом.
ОТСТУПЛЕНИЕ
О СМЫСЛЕ ПОКАЯНИЯ
Некто, когда был ребенком, совершил убийство: подгоняя отставшего утенка, он резким ударом прутика в недетском гневе, неожиданно для себя, убил его. Много ли надо крошечному пекающему существу? Ребенок не рефлексировал, какова доля его вины – в этом ли дело, когда беду не поправишь, жизнь не вернешь; когда раскаяние и жалость, и отчаяние от непоправимости совершенного подступают к тебе неотвратимо: если б можно было вернуть, оживить! Сокрушение в душе его и поднесь вопиет – и требует покаяния.
Что есть покаяние? Страх перед наказанием? Формальный ритуал в храме? Принудительное самоосуждение? Да разве такими крохами откупиться от истинной боли и беды, пронзившей сердце?! Боль исчезает от еще большей боли, от всеохватной боли за все живое, от любви к нему. Любовь и боль всегда рядом: может быть оттого, что тайна любви – в бесконечной боли-сострадании за все существующее, в бесконечном сострадании тому единственному, что полюбил. Значит, истинное покаяние идет от милосердия, от сострадания, от любви. От того, что душу живу имеешь и всему живому сочувствуешь, ощущая свое родство с ним.
Покаяние – это пульс жизни, это свидетельство, что ты жив и, значит, способен стряхнуть смертное с себя, исправиться и возродиться для новой, чистой и цельной жизни, более совместимой с ее Началом. И русские святые понимали покаяние как живительный поток, струящийся через душу всю жизнь и смывающий мертвенное с нее. Так, например, Тихон Задонский учил, что надо «… создать в душе христианина постоянное покаянное настроение, ибо истинное покаяние есть… целожизненный подвиг, постоянная душевная настроенность… »
Безгрешных людей нет, но как много людей с гордыней (что-де все виноваты, кроме меня) и людей с мертвой душой. Каяться способна живая душа. Каяться – это осознавать свою личную сопричастность к совершаемому в мире бедствию. Это путь к осознанию того, что и природа – не вещь, не материал, а нечто живое, чувствующее, субъективно значащее.
* * *
Необозримо море экологических проблем, лавинообразно нарастающих: мы виноваты перед лесами и реками, перед морями и землей, перед небом и околоземным космосом. Не объять всего! Но в чем же главный экологический грех? Когда-то Христос сказал, что в человека входит все чистое и лишь выходит из него нечистое, и прежде всего скверные слова – от плохого сердца. И действительно, биосфера загрязнена, прежде всего человеческим эгоизмом, тлетворным и разрушительным духом. И уже нечистое и входит в человека, и выходит из него, отравляя и плоть, и душу, – потоки нечистот встретились, сомкнулись (выйдя из человека и осквернив природу, они к человеку же и вернулись). Именно так: корень необозримых человеческих бесчинств в его бездуховности, ведущей к самоистреблению, в невежественной гордыне, попирающей и природу, и людей, и самого Творца.
Но вот в чем соль: дух человеческий действует через слово, облекается словом и живет в нем – дух и слово тесно связаны. Поэтому духовное выправление и подъем духа невозможны в искалеченном, обезображенном языковом теле. Для этого подъема необходима особая питательная среда, особая сфера, насыщенная высокодуховной энергией, особая ткань. Все это создается тонкой материей слова, все это содержится в его духоносном теле. Поэтому человек, прежде всего, должен покаяться в извращении и разрушении слова, которое в конечном итоге идет от Слова, от Творца.
ПРЕДЫСТОРИЯ
ЭКОЛОГИИ СЛОВА
Кардинальная связь природного и духовного ныне становится очевидной для всех. А связь слова и судьбы человека, взаимосвязь языка и характера народа? И насколько разрушительны для природы пошлость реклам или засилье чужеземных слов? И так ли безобидна кибернетизация слова? И до какого предела можно терпеть бездуховность в языке и бесчисленные нападки на наш природный язык нашего богослужения? И действительно ли можно называться хоть горшком и быть безразличным к нескончаемым переименованиям улиц, городов, земель? Только ли это неуважение к себе, к своей земле и истории? Только ли это беспамятство? И не должна ли здесь сказать свое слово экология?
Итак, о слове. Как оно соотносится с общей экологической проблематикой? Каков его экологический статус?
Сначала несколько примеров. В петербургской прессе описан странный случай, произошедший в Александровском театре. Идет пьеса Чехова «Платонов». Когда в адрес героя пьесы произносится фраза, что ему следует умереть, артист падает, и его увозят на «скорой помощи». Так случилось уже с несколькими актерами, и все на этой фразе. Вызвали специалистов, они исследовали геопатогенные зоны, указали безопасные меридианы – но ведь и слов из пьесы не выбросишь, а они свое делают.
А вот приятный пример (позвольте, все из того же Чехова). Один из персонажей его повести «Степь» с удивлением открывается, как полюбила его девушка, на взаимность чувства которой он уже потерял надежду: «Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила! Ну, и пошла за меня…»
Вместе с тем в повседневности мы видим, как низкие, грязные, пошлые слова разрушают нравственные опоры и уничтожают духовное; разрушается язык – разрушаются души. А разве не разрушает целостность нашего языка и нашего духа засилье английского языка? Нет, мы не сможем восстановить экологическую ценность природы, если не поймем, что условием целостности природы является целостность человеческого духа и человеческого родства разных уровней (семьи, народа). А для этого необходима целостность языковая. Необходимо полнокровное, безущербное развитие родного языка. Слова ведь преисполнены жизни, как и все живое в природе. Слова не менее живы, нежели травы, деревья и реки.
Что такое экология слова, определить не просто ввиду широты и юности этого понятия. И хотя экология слова пока еще формируется, мы все же попробуем сказать, что это такое. Да, это сохранение родного языка, его словесного богатства, чистоты, здоровья. Это наука о целостности языка, о его связи с культурой своего народа и вместе с тем о его связи с земной семиосферой. Это наука об энергетике слова, о его творящей силе, о его связи с биосферой, с языком живой природы. Это, наконец, понятие о духовном значении слова, о глубокой его связи с личностью, с характером и судьбой народа, с высшими духовными сферами, с Творцом. Отсюда становится все более ясно, что биологической, земной экологии не обойтись без экологии слова и духа. В свою очередь, экология слова обнаруживает много родственного в биоэкологии и даже черпает оттуда «заготовки» для своих терминов, например таких: «лингвоцид», «лексическая эрозия», «языковая аллергия»…
Немного об истоках и традиции отечественного осмысления метафизики слова. Истоки эти прослеживаются из Древней Греции. Греческий гений – надо отдать ему должное – как никто другой имел особый дар постижения природы слова, его значения в мире, самую божественность глагола. Не случайно более чем за 500 лет до рождения Христова Гераклит Эффесский учил: «все совершается по логосу». Не случайно филология – любословие, наука о слове – родилась на греческой земле. Неспроста и греческие мыслители Прокл, Дионисий Ареопагит, а за ними и византийские исихасты возводили учение о божественных логосах.
Эта традиция о божественных логосах пришла из Византии на Русь и унаследовалась ею. Через наших богодухновенных учителей в словесности, а затем благодаря русским православным философам она дошла до наших дней. И получила дальнейшее развитие в трудах о. Павла Флоренского, С. Булгакова, А. Ф. Лосева, Г. С. Батищева, М. К. Петрова и других.
Глубокой разработкой этой философской и одновременно филологической традиции русская мысль, русская культура поразительно отличаются от западной. В западных учениях о языке (герменевтических, семантических, структуралистских) на первый план выступает информационная, логическая составляющая языка. Эта традиция развивает рационалистическую, кибернетизирующую линию. (Она есть и у нас). Слово – сигнал, слово – техническое средство – вот западный подход. Даже если словом или текстом объявляется и человек. 1
Традиции же русской культуры и философии присуще рассматривать слово как нечто живое и одухотворенное. В настоящее время в России существует два подхода к языку: информационно-рационалистический, главным образом представленный нашими лингвистами; и духовно-метафизический, представленный нашими религиозными философами. Диалог между этими двумя линиями становится все активнее и плодотворнее.
ОБ ИНФОРМАЦИОННОМ ПОЛЕ БИОСФЕРЫ
Чтобы следовать далее в мир экологии слова, чтобы уяснить себе его истоки и смысл познания, позволим себе сделать небольшую экскурсию в область биологической экологии – попытаемся увидеть информационно-биологические корни слова, обратившись к представлению о планетарном информационном пространстве биосферы.
Один мальчик спросил: «Папа, а есть ли у вирусов мозг?» И в самом деле, если у них нет мозга, то как они «обмозговывают» свою жизнь? Оказывается, все эти бедненькие безмозглые вирусы и бактерии не такие уж бедненькие: мало того что все живое имеет необходимую ему информацию, есть еще некий единый фонд всей биологической информации биосферы, благодаря которому живые существа не только пополняют ее в себе, но и обмениваются ею друг с другом. Поэтому они не «чувствуют» себя одинокими и изолированными от единого живого сообщества биосферы. На земле, в биосфере всегда было это глобальное информационное поле, которое обеспечивало информацией биосферу и все в ней живущее. Одними из первых об этом сказали Вернадский и Шарден, затем Казначеев, Хесин и другие.
Что же это за поле? Видите ли, пощупать его на всем земном шаре непросто. Да и слишком много здесь загадочного. Его исследуют пока по частям: то одну, то другую его составляющую. Поэтому можно лишь назвать некоторые из составляющих этого единого биосферного поля.
Во-первых, это электромагнитные поля, создаваемые живыми организмами, и взаимодействие их с окружающими электромагнитными полями, в конечном счете – с грандиозной магнитосферой Земли. Магнитосфера Земли, как исполинский дирижер, руководит всей биосферой. Через нее же действуют на землян солнечные вспышки и космические излучения. Эксперименты показали, что организмы погибают вне магнитного поля Земли.
Во-вторых, это «горизонтальный» перенос генов (в частности, с помощью вирусов) от организма к организму. Благодаря этому совершается циркуляция генов во всей биосфере, благодаря чему образуется единый генетический фонд биосферы.
В-третьих, это сигнальные молекулы, выделяемые различными организмами, которые тоже способны передавать биологическую информацию. Предупреждающую, отпугивающую или, наоборот, привлекающую другие организмы. Широко известны феромоны муравьев. Млекопитающие имеют запахи. Рыбы улавливают запах родной реки за тысячи миль в океане. Цветы, листья и корни растений тоже выделяют свои сигнальные молекулы. Прекрасным носителем биологической информации является вода. Поэтому так целебны воды в природе.
Есть еще нечто, что называют биополем и что нельзя отнести ни к электромагнетизму, ни к химизму, ни к какому другому физическому фактору: «не то, не то и не это». Сейчас увидели носитель полевой информации в торсионном поле. «То» ли это? Еще Вернадский утверждал, что живая материя создает особое живое пространство(2), которое обнимает всю биосферу, обуславливает жизнь всех организмов, получая в свою очередь от них мощный приток энергии и информации. Поэтому гибель каждого существа сказывается на всей нашей жизни.
Кстати, в этом и суть всякой экологической системы, которая всегда состоит из живых и неживых «элементов», но существует лишь до тех пор, пока существует в ней биологическое пространство, которое охватывает все ее «элементы» (в том числе и неживые) и даже неживое делает функционально живым (или подчиняющимся живому и работающим на него). Поэтому с уверенностью можно сказать, что и почва живая, и река, и воздух над поляной тоже живые. Эта идея и является основной экологической парадигмой.
Потоки биологической информации с отдаленнейших времен омывали земной шар. Сгущаясь, они порождали все более сложные организмы, среди которых появились высшие животные с развитым мозгом и, наконец, человек, который явился порождением информационного поля всей биосферы, а не отдельной веточки эволюции. В биосфере возник биологический язык (гены, медиаторы, нейронные коды), который и воссоздает всю живую природу от вируса до человеческого организма.
Но этого было мало. «Разумный океан», биосферный «солярис» нуждался в ком-то, кто бы вместил слово – воспринял, понял, обрадовался ему, сказал его. Природе необходимо было слово. Слово, а не просто бессловесные потоки информации: биологическая информация без слова не завершена, безвольна, ее потоки идут как бы автоматически, они не могут приостановиться, задуматься, они беспрестанно должны входить или выходить, как в некоем кибернетическом устройстве. В этом есть что-то подневольное, механическое, умаляющее жизнь.
Не слово ли и создало человека и выделило его из живого мира? Слово – это свобода! Это привилегия не робота, не раба, а человека, личности. Он говорит его, когда хочет, когда считает нужным. Он хозяин своему слову. Он может молчать, а потом сказать те слова, что сам выберет. Начинается творчество. Творчество словом и в слове, ибо биосфера обрела его, ибо Земля научалась слову, училась постигать, знать, иметь его!
Создавалась планетарная сфера слова.
СЕМИОСФЕРА –
ПЛАНЕТАРНАЯ
СИСТЕМА СЛОВА
Итак, появилась планетарная сфера слова. Но биосферное информационное поле не исчезло, оно продолжает существовать и существует оно уже вместе со сферой слова, взаимодействует с ней и надеется, что разум словосферы, с Божией Волей, не только не допустит гибели биосферы, но и может решить ее непростые проблемы.
Слово – это не просто единица информации. Числом оно неисчислимо: как его ни «компьютеризуй» и не кодируй числом – оно все равно удержит в себе еще какой-то неведомый смысл. Слова ведь – многослойные единицы смысла, кванты разума. Это такие «сущности», многослойный смысл которых может «декодировать» и постигать лишь человек, ибо слова неотъемлемы от человека, продолжение его сути и одежда духа его. И само слово человеческое тяготеет к личностному началу, стремится само быть подобием личности. И как неповторимо бывает иное слово, особенно в художественном произведении!
В середине нашего века чуткие умы Тейяра де Шардена и Вернадского уловили нечто действенное и особенное в планетарном пространстве, что назвали ноосферой, т. е. сферой разума и даже планетарным разумом. Слово – «опорная конструкция» духовного мира: его действием создаются не только поэмы, трактаты и речи, а сам человеческий мир и его будущее. Ноосфера Земли складывается из микроноосфер отдельных людей, и у каждого она своя, особенная. Каждый носит вокруг себя невидимую ноосферу, которая в значительной степени создана из слов. И словесный мир человека тем уникальнее, чем богаче и сложнее его личность.
Понятие о ноосфере было гениально во времена Вернадского. Однако разум-то всякий бывает, вот и у насекомых какой-то свой «разум», кибернетики толкуют об искусственном разуме… К концу XX века стало очевидно, что на нашей планете есть еще невиданное пространство слова. И вот в 80-е годы знаменитый наш филолог, глава тартуской семиотической школы Ю. М. Лотман как итог 25-летних исследований формулирует необычную (и вместе с тем созвучную ноосфере Вернадского) концепцию семиосферы – о реальном пространстве слов и других смысловых знаков, охватывающем земной шар. Лотман писал: «В этом смысле семиосфера современного мира, которая неуклонно расширяется в пространстве на протяжении веков, приняла ныне глобальный характер, включает в себя и позывные спутников, и стихи поэтов, и крики животных. Взаимосвязь этих элементов семиотического пространства не метафора, а реальность». «Семиосфера определяет языки народов и отдельных людей, без нее не может существовать никакая культура, никакая человеческая информация, ни самое человечество. В своих основных чертах семиосфера удивительно напоминает биосферу. Она так же реальна, целостна, всепланетна и определяюща по отношению к своим «элементам» (языкам), имеет границы, ядро, память и даже «род самосознания» и «семиотическую индивидуальность» («в этом смысле можно сказать, что семиосфера есть «семиотическая личность»). И далее: «все уровни семиосферы – от личности человека или отдельного текста до глобальных семиотических единств – являют собой как бы вложенные друг в друга семиосферы…» (Лотман).
Таким образом, экология слова начинается с глобального семиотического неба, которое простирается над всем человечеством и над каждым из нас и которое не появилось бы, не будь биосферы и ее информационного поля. И, как всякий живой организм, семиосфера нуждается в гармонии.
Но самонадеянное человечество не понимает этого, оно торопится безжалостно оборвать пуповину, соединяющую слово с жизнью, торопится рационализировать, технизировать и тем самым умертвить язык. В течение последних веков это происходит во всем мире, все убыстряясь по мере закабаления людей «техническим прогрессом». Об этом точно сказал С. Кара-Мурза: «… одним из следствий научной революции XVII—XVIII веков было немыслимое раньше явление: сознательное создание новых языков». Хорошо ли это, становится ясно из дальнейшего: «… для объяснения мира, лишенного святости, нужен был новый язык».
Язык стал аналитическим, в то время как раньше он соединял, - слова имели многослойный, множественный смысл. Теперь слова стали рациональными, они были очищены от множества уходящих в глубь веков смыслов. Они потеряли святость и ценность (приобретя взамен цену). Чего только стоят эти «менеджеры», «дистрибьюторы», «супервайзеры» и т. д. А уродование семиосферы в рекламах на радио или чудищами на рекламных щитах?!.
Да, семиосфера едина. Увы, ее разрушение не могут удержать политические и языковые границы. Поврежденное слово в любой стране равно крушит мир людей, животных и растений – разрушение природы везде начинается с разрушения слова. А искалеченная природа отомщает разрушающему слову тем, что стирает его вовсе с лица земли – и бессловесным становится опустошенный мир.
ЭКОЛОГИЯ СЛОВА
И НАСЛЕДСТВЕННЫЙ
КОД НАРОДА
Экология слова многоструйна, как река. Это не только глобальный охват планетарной семиосферы. Сверкающие струи русского языка омывают материк с именем Россия. Что они несут ему? Красоту и крепость – или размывают последние его устои? Да, бывали погружения в пучины истории, но Россия не потерялась в них, как Атлантида, а обрела хранителя – в глубинах Светлояра сияет град Китеж и хранит душу России.
Каким волшебством, какими подвигами удалось России обрести свой Китеж? Подвигом веры? Да, конечно. Но мы здесь скажем об ином, не менее важном факторе. Почему, например, бабочка-лимонница и через тысячи лет остается лимонницей, а дуб – дубом? Их хранит наследственный код, гены. Всякий народ тоже, чтобы постоянно возрождаться и самовоспроизводиться, должен иметь для этого наследственный код, подобный генам биологического организма. И этот код без слов, без национального языка не существует – народ начинается с языка. Национальный язык с точки зрения экологии слова – это геном народа.(3)
Геном этот имеет разные составные части. Рассмотрим некоторые из них. Начинается геном нашего народа с азбуки. Часто говорят: «Так ли уж важно, каким алфавитом пользоваться?» Оказывается, важно. Кириллица создана именно для русских (и для других славян) – она несет в себе особый код нашей культуры и христианской духовности. Недавние исследования бельгийского лингвиста Ф. Винке показали, что в кирилловской азбуке, в единой системе ее символики заключен особый смысл религиозного, мировоззренческого значения (о божественной Троице, о воплощении Логоса на земле и др.). «Каждая новая буква хранит первичный замысел своего создателя, содержит глубокий священный смысл и отражает религиозное мироощущение, мистическую интерпретацию каждого символа».(4) Каждая буква вносит в порождаемые слова божественную силу и свет. Об этом следует помнить, произнося слова – да будет в них свет горний!
Далее, очень важна конструкция слов и фраз. Русский язык, как и древнегреческий, относится к флективным, т. е. в нем значение слов зависит от наличия тех или иных флексий (суффиксов, окончаний и т. д.), благодаря этому русские имеют возможность строить фразу свободно, в отличие от жесткого построения фразы, например, у англичан, французов и т. п. Исследуя наследственный код культур, современный русский философ М. К. Петров пришел к выводу, что национальные культура и характер (ныне принято говорить «менталитет») в большой степени зависят от строя языка, от того, как народ говорит: пластично и свободно строя фразу или жестко закрепляя слова в заранее отведенных им местах. С этим, например, связан характер англичан и французов, стремящихся прежде всего все измерять, а не созерцать или размышлять, как индеец или русский. Отсюда же их предприимчивость и практицизм.
Большую лепту в русский национально-культурный геном вносит церковно-славянский язык. Он не просто богослужебный «предмет» в православных храмах, а фундамент русской культуры, важнейшая часть современного русского языка, являющая собой в нем духовность и чистоту. Видный филолог нашего времени Н. И. Толстой убедительно показал в своих исследованиях, что русский литературный язык есть детище церковно-славянского и народного языка. Академик Ю. Н. Караулов отметил способность церковно-славянского языка оживлять нынешний русский язык: причем
«… процесс оживления слова, возвращение его к семантическим истокам обладает эффектом «поля» – магнитного, гравитационного, т. п., заставляя носителей языка осмыслять его заново и светом такого осмысления озарять связанные с ним другие слова…»(5)
Вместе с тем церковно-славянский язык осуществляет в русской культуре еще одну важнейшую функцию – «барьерную». Именно об этом пишет Ирина Роднянская в своей статье «Язык православного богослужения как препятствие к раскультуриванию современной России».(6) Удивительно, но об этом же более ста лет назад писал еще И. В. Киреевский: «По необыкновенно счастливому стечению обстоятельств словенский язык (т. е. церковно-славянский.– авт.) имеет то преимущество над русским, над латинским, греческим и надо всеми возможными языками, имеющими азбуку, что на нем нет ни одной книги вредной, ни одной бесполезной, не могущей усилить веру, очистить нравственность народа, укрепить связи его семейных, общественных и государственных отношений. Поэтому я думаю, что изучение его вместо утонченностей катехизиса в русской словесности могло бы служить одним из сильнейших противодействий тому, что может быть вредного для народа в науках, взятых отдельно от религии».(7)
Выпадение и разрушение одной из высших страт (слоев) русского языка – церковно-славянской страты – сразу искажает глубинную иерархию ценностей народа и ввергает его в бедствие, едва ли поправимое.
В геноме нашей культуры неоценимым сокровищем является народный язык сказок, былин, песен, поговорок.
«Не шуми ты, мати дубравушка моя,
Не мешай мне молодцу думу думати …»
О, ручейки цветистой народной речи! Как оживляете вы русскую землю в городах и весях! И как богато корнесловие русских слов, как пестует душу русского человека заботливое соприкосновение родственных звуков: миротворец смирил немирных мироедов, и в мире замирение настало. Чужеземным языком так не скажешь!
Есть еще одна могучая сила словесной «материи» – мифология. Мифы (и древние, и современные) подчиняют народное индивидуальное сознание, они буквально строят жизнь народа. Выдающийся русский философ А. Ф. Лосев писал о значении мифа, что «всякая живая личность есть так или иначе миф», что «все вещи нашего обыденного опыта – мифичны». И о религии: «Религия есть вид мифа, а именно мифическая жизнь и притом мифическая жизнь ради самоутверждения и вечности. Стало быть, миф не есть религия; миф охватывает и разные другие области; миф может быть в науке, в искусстве, в религии. Но религия не может быть без мифа». (8) Звоны града Китежа приходят к нам невидимо – градом Китежем мы помним себя, свое лучшее, исконно русское. В нем мы видим себя Иванами Царевичами, идущими в тридевятое царство за живой водой, за Жар-птицей, за любимой Девицей-красой. Это наш национальный миф, который держит нас, не дает забыть, что мы русские. Как чудесно он представлен в наших сказках, которые имеют свою волшебную силу!
Наша христианская мифология питает нашу православную веру. Эта мифология имеет свои чудеса Рождественской ночи с ее колядками и поздравлениями, удивительную игру солнца на Пасху, зеленый восторг на Троицу. Мифы – не что-то нереальное, они – высокая реальность. И эту реальность, как язык наш, и азбуку, надо беречь и защищать не меньше, чем леса, реки и землю.
(Из книги В. С. Миловатского
«Об экологии слова»,
изданной по благословению
архимандрита Иоанна (Экономцева),
М. 2004. Изд-во «Просветитель»).
1 «Чтобы не заставлять себя размышлять над сложным вопросом о природе и сущности слова, американские лингвисты вообще отказались от понятия слова».
Р. А. Будагов. «Язык – реальность – язык», М., 1993 г.
2 Недавно биофизики в Петербургском университете зарегистрировали изменения свойств пространства в окрестности делящихся клеток.
3 «Язык считается основным, ярчайшим и устойчивым показателем этноса»,– писал
Н. И. Толстой.
Н. И. Толстой. «Язык и народная культура», М., 1995
4 «Литературная учеба», 1996 г., кн. 3
5 Ю. Н. Караулов. «О состоянии русского языка современности» М., 1991 г.
6 «Литературная учеба», 1997г., кн. 5–6, стр. 86-93.
7 Там же. В. В. Афанасьев. «Просвещая разум и сердце» (О записке И.В. Киреевского), стр. 110.
8 А. Ф. Лосев. «Диалектика мифа». Content-Disposition: form-data; name="file1"; filename=""
Content-Type: application/octet-stream |
